Усталость имеет голос

К августу усталость перестала быть фоном.

Она звучала в сообщениях: «не хочу идти», «еле заставляю себя», «меня ломает», «сил нет». Дорога могла занимать час пешком по жаре в одну сторону. Вечерняя смена заканчивалась позже обещанного. На следующий день нужно было вставать рано и снова идти на другую работу.

Особенно раздражало, когда задержка воспринималась как нечто само собой разумеющееся. Чужие планы почему-то считались гибкими, а собственные — важными.

Постепенно появились первые настоящие границы. Не ходить по вечерам. Соглашаться только на определённые часы. Не брать дополнительные дни. Не отвечать мгновенно на каждую просьбу. Это звучит элементарно, но людям, привыкшим помогать, иногда трудно произнести обычное «нет».

Юмор работал как обезболивающее. Женщины придумывали названия происходящему, преувеличивали, шутили друг над другом и над собой. Если ситуацию нельзя было немедленно изменить, её хотя бы можно было превратить в историю.

Но под шутками происходило важное: они учились замечать момент, когда помощь превращается в использование.

Усталость имеет голос. Сначала она говорит тихо: «Сегодня не хочется». Потом громче: «Я больше не могу». Если и тогда её не услышать, она начинает говорить телом.

К концу лета обе уже слышали её достаточно хорошо.